Neue Semljaki

ПОДПИСКА ПО ТЕЛ.: +49 (0) 52 51 / 68 93 360

ВСЕГО 49 ЕВРО В ГОД! 12 НОМЕРОВ В УЛУЧШЕННОМ, ЖУРНАЛЬНОМ ФОРМАТЕ!

Письма отправляйте по адресу: Kurtour GmbH, Senefelderstr. 12c, 33100 Paderborn. E-Mail: werbung@neue-semljaki.de

  / NeueSemljaki

Раздел газеты «НОВЫЕ ЗЕМЛЯКИ» −
Рентнер – это ваши воспоминания, письма, рассказы, стихи
 
Судьба моего отца, Генриха Унру, и отца всеми любимой певицы Анны Герман, Евгения Германа, тесно связаны, как ни странно, от рождения и до трагической смерти. Я знаю об этом много, подробно и документально, из личной встречи с Анной Герман в Ярославле в 1975 г., из книги «Неизвестная Анна» Артура Германа, родного дяди певицы, а также из книги Ивана Ильичева «Анна Герман. Мы долгое эхо», в которой опубликованы отрывки из дневников Ирмы Мартенс, матери певицы.
 
Наши отцы
Генрих Унру и Евгений Герман родились и жили в соседних селах − Мунтау и Хофнунг Екатеринославской губернии (ныне Запорожская область Украины), оба учились в коммерческом училище в Хальбштадте (ныне Молочанск), который тогда был «столицей» немецких колоний, основанных в конце XVIII – начале XIX века на реке Молочной немцами-переселенцами из Западной Пруссии.
Отцы наши были очень музыкальны, оба дирижировали большими церковными хорами. У нас сохранилась фотография слета дирижеров церковных хоров, и мой отец, организатор этих семинаров, сидит в центре. Были ли наши отцы знакомы, утверждать не могу, но думаю, что в общине немецких колоний все так или иначе знали друг друга. Самое невероятное: пути наших семей пересеклись вновь в трагические 1930-е годы в Ташкенте.
 
Мы жили где-то рядом
В то время семья Анны Герман, в надежде избежать арестов и репрессий, переехала в Среднюю Азию, а в 1937-м − в столицу Узбекистана. Наша семья по тем же причинам уже жила в Ташкенте, я родилась там в 1936-м. Как же я была удивлена, когда в книге И.Ильичева прочитала выдержки из дневника Ирмы Мартенс, матери Анны Герман: «Мы наняли жилье в старой части города, у узбека. Мы чувствовали себя спокойно в квартире, нанятой у доброжелательных, улыбчивых узбеков. Вокруг господствовал порядок. Хождение по улицам, по обеим сторонам которых тянулись глинобитные дувалы, было похоже на путешествие по ущелью».
Мы тоже жили в старом городе, снимали комнату у добрых узбеков. Старый Ташкент − это узкие улочки с глиняными дувалами и зелеными оазисами во дворах. Моя старшая сестра с удовольствием вспоминала Сабита, хозяина дома, который даже разрешал нам есть фрукты, падавшие с деревьев. По рассказам старших, Сабит практически спас меня от смерти. У меня была дизентерия, и я таяла на глазах. Сабит посоветовал поить меня отваром гранатовых косточек, и я поправилась.
Я просто обомлела, когда прочла в воспоминаниях Ирмы: «Анечка заболела. Она таяла буквально на глазах. Когда хозяин увидел Анечку, он дал мне плод граната, шкурку которого, по его рецепту, нужно было залить тремя стаканами воды и варить, пока не останется один стакан. Этим отваром я поила Анечку. Очень скоро дочка стала возвращаться к жизни».
В августе 1937 г. Ирма начала работать учителем немецкого языка в средней школе им. Василия Чапаева в Ташкенте. Моя мама тоже преподавала немецкий, но в другой школе. Несомненно, они могли встречаться на городских учительских конференциях. А папы наши работали бухгалтерами. Это были высокообразованные бухгалтера, ведь оба окончили немецкое коммерческое училище, а таких в то время было не много. Жизнь, казалось, повернулась к нашим семьям светлой стороной. Но в один день всё рухнуло.
 
На волне репрессий
Из дневника Ирмы: «25 сентября 1937 г. муж и брат на волне общих репрессий были арестованы». Анне в то время было полтора года. А наш отец не вернулся с работы первого апреля 1938-го. Мне тогда было два года. Едва научившись говорить слово «папа», мы должны были его забыть навсегда. И началась полная неизвестность, время тревожного ожидания хоть каких-либо вестей.
Ирма ходила по управлениям, чтобы узнать о судьбе мужа и брата. В коридоре висел список: когда и кто может встретиться с прокурором и узнать о судьбах арестованных. А я отлично помню, что мама тоже часто ходила «хлопотать». Иногда брала и меня с собой. Я радовалась, что мы пойдем туда, где будет весело и можно «хлопать в ладошки». Но мы ходили по темным коридорам, подолгу стояли у каких-то дверей с маленьким окошком, и мама возвращалась вся в слезах. Теперь я знаю, что она ходила по коридорам мрачного здания ГПУ, «серого дома», как его называли в народе. А еще мы носили передачи папе. Однажды передачу не взяли, на вопрос «почему?» был ответ: «Ваш муж осужден на 25 лет без права переписки».
В дневнике Ирмы Мартенс почти дословно то же самое: «Ваш муж сослан на десять лет без права переписки. За что? Ответа я не получила». Значит, Ирма Мартенс с Анечкой ходила по тем же коридорам, стучалась в те же двери. И мы могли стоять там часами в одной очереди, чтобы наши мамы что-то узнали о своих мужьях. Но каждый стоял молча со своим горем.
 
В застенках «серого дома»
В 1960 г. после окончания института я по распределению три года отработала на комсомольской стройке в Темиртау Карагандинской области. В эти места были сосланы сотни тысяч российских немцев, там нашлись и мамины знакомые. Мы ездили к ним в гости, и мама встретилась с человеком, который тоже был в застенках НКВД в Ташкенте. Он рассказал, что однажды в их камеру на носилках внесли изможденного человека с выбитым глазом, и он узнал в нем Генриха Унру. Отец «признался» в том, что он «немецкий шпион», а взамен попросил не трогать его семью, жену и трех дочек. Бедный, наивный папа! Он еще о чем-то просил и верил этим нелюдям-палачам.
По воспоминаниям Ирмы, она тоже встретилась с человеком, который в то же время был под арестом, получил длительный срок, но выжил. И он рассказал Ирме, что однажды видел Евгения Германа в коридоре, когда его вели с допроса. Он едва узнал Евгения, его лицо представляло собой кровавое месиво. Из этого Ирма сделала вывод, что муж признательного протокола не подписал. Она думала, что он мог бы избежать пыток, если бы подписал всё, что ему инкриминировали. Нет, наш отец во всем «признался», все подписал, но его все равно били. Отец Анны не признал своей вины, и это никак не отразилось на решении «тройки» палачей: расстреляли обоих.
О судьбе своих мужей наши мамы тогда так ничего и не узнали. Ведь никто и предполагать не мог, что фраза «сослан без права переписки» равнозначна расстрелу. Только через сорок лет мы узнали, что нашему отцу смертельный приговор был вынесен постановлением от 28 октября 1938 г.
Вдумайтесь только, трое палачей сели и постановили: ты шпион, тебе не жить! И так изо дня в день, постановление за постановлением, список за списком. Как эти нелюди жили? Приходили домой, к семье и детям, неужели они еще могли спать, смеяться? Может, у них всю жизнь были «мальчики кровавые в глазах», и в раю им места нет.
В свидетельстве о смерти нашего отца стоит точная дата: семнадцатого ноября 1938 г., причина смерти: расстрел. Читать такое и через пятьдесят лет страшно. А как прожил наш отец эти двадцать дней между приговором и расстрелом? Возможно, это были самые спокойные дни в том подвале, его больше не водили на допросы, не подвергали издевательствам. Наш отец был человеком глубоко верующим − конечно, он молился, молился также и о нас, его троих дочерях и любимой жене Маше. Мне кажется, его молитвы поддерживали нашу семью в самые трудные минуты жизни. Однажды отец мне даже привиделся, присел на край кровати и сказал: «Потерпи, у тебя все уладится». И он был прав, все уладилось.
Четырнадцатого феврале 2018 г. я была в Москве на концерте памяти Анны Герман, который Иван Ильичев ежегодно организует в Соборном зале Храма Христа Спасителя в день ее рождения. Я остановилась в доме наших ташкентских друзей. Хозяин дома показал мне книгу «Я полюбил страдание…» святителя Луки (Войно-Ясенецкого). «Святой Лука, брат моего деда, в начале XX века вызвал моих предков с юга России в Узбекистан», − сказал он. Разве это не чудо?! Я лихорадочно стала читать трагическую биографию святителя Луки, талантливого врача-хирурга, глубоко верующего человека, трижды репрессированного. В перерывах между репрессиями он написал научные труды «Очерки гнойной хирургии» и «Поздние резекции при инфицированных огнестрельных ранениях суставов», за которые в 1946 г. был удостоен Сталинской премии.
В книге «Я полюбил страдание…» подробно описаны пытки – «беседы», которым Лука Войно-Ясенецкий подвергался в ташкентском «сером доме». «Был изобретен так называемый допрос конвейером, который дважды пришлось испытать и мне, − вспоминал он. − Этот страшный конвейер продолжался непрерывно день и ночь. Допрашивающие чекисты сменяли друг друга, а допрашиваемому не давали спать ни днем ни ночью. От меня неуклонно требовали признания в шпионаже, но в ответ я только просил указать, в пользу какого государства я шпионил. Допрос конвейером длился тринадцать суток, и не раз меня водили под водопроводный кран и обливали холодной водой. Вскоре после того, как я был измучен конвейерным допросом, меня посадили в подвал ГПУ в очень тесный карцер. Конвойные солдаты, переодевая меня, увидели большие кровоподтеки на моих ногах и спросили, откуда они взялись. Я ответил, что меня бил ногами такой-то чекист».
Учитывая то, что наш отец, отец Анны Герман и брат Ирмы были заключены в подвалы ГПУ в Ташкенте в одно время с Войно-Ясенецким, можно с уверенностью сказать, что все они прошли через эту «карусель» и подвергались изуверским пыткам. Возможно даже, что в какой-то период могли быть в одной камере. Как же близко всегда были наши отцы, буквально от рождения и до трагической смерти! А наши мамы всю жизнь ждали, надеялись, что мужья живы, что когда-нибудь дадут о себе знать. Кстати, брат Ирмы Мартенс был осужден на десять лет, остался жив. Ирма нашла его в одном из лагерей Гулага в Сибири.
 
Жизнь продолжается
Свидетельство о смерти и реабилитации нашего отца мы получили только в октябре 1989 г., уже после смерти мамы. В тот день, через 41 год после его смерти, я с букетом цветов пошла к ташкентскому «серому дому», в подвалах которого без суда и следствия расстреливали невинных людей, и бросила эти цветы в проём подвального окна. Это были цветы в память о моем отце и, как я теперь знаю, отце Анны Герман. Ни Анна, ни я не могли помнить наших отцов. Но благодаря нашим мамам, они всю жизнь присутствовали в нашей жизни. Память о них жива до сих пор, и я надеюсь, сохранится в поколениях моих внуков. Мне 82 года, уже четверть века живу в Германии, дети и внуки здесь. Счастливая старость.
Д-р Маргарита Унру-Цыганова, Хемниц
Фото автора: Генрих Унру; Маргарита Унру-Цыганова со Збигневом Тухольским, мужем Анны Герман; С Иваном Ильичёвым

Все фото см. в нашем аккаунте в Фейсбуке − www.facebook.com/NeueSemljaki/

 
Ваши письма, воспоминания, статьи, очерки, рассказы, стихи, заявки о поиске людей в Германии, объявления в нашу новую рубрику «Доска объявлений» и всё, чем Вы хотите поделиться с нами, отправляйте прямо в Фейсбук или по адресу: Kurtour GmbH, Senefelderstr. 12 c, 33100 Paderborn. Всего 49 евро за 12 номеров с доставкой по почте!
По вопросам размещения рекламы в газете звоните по тел.: +49 (0) 5251-6893359 в рабочие дни с 9 до 15 часов. E-Mail: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. ВОЗМОЖНЫ СКИДКИ!
www.facebook.com/NeueSemljaki/

Наши партнёры

We use cookies

We use cookies on our website. Some of them are essential for the operation of the site, while others help us to improve this site and the user experience (tracking cookies). You can decide for yourself whether you want to allow cookies or not. Please note that if you reject them, you may not be able to use all the functionalities of the site.